Кафе в Париже. Столик у окна
И тихий, тихий шелест разговора.
Мы пьём шабли, смакуем фуа гра,
Любуемся изысками декора.

А свечи отражаются в глазах
И искорками падают на скатерть.
Твои глаза, как в старых образах,
С иконы так же смотрит Божья Матерь.

Мелькают темы – Моруа, Флобер,
И тают на губах стихи Прюдома.
Пикантный запах сыра камамбер
Напоминает мне, что я не дома.

Стекает время каплями в вино,
И нам давно уже пора прощаться.
Париж. Кафе. Всё было, как в кино, -
Так больно мне с тобою расставаться.

И вправду - привыкаешь ко всему.
К пустому дому, чаю листовому...
Любовь отдав кому-то одному,
Не можешь подарить её другому.

Друзьям киваешь - всё, мол, впереди.
Забыто и не стоит волноваться.
Домой приходишь около пяти
И не листаешь новости из глянца.

И вправду - привыкаешь ко всему.
Уже и одиночество не страшно,
И даже есть признательность к нему
За жизнь, давно налаженную, вашу...

И думаешь - бывают те, кто вмиг
Вычеркивают, тотчас заменяют...
И лёгкость есть особенная в них,
И нет того, что так тебя терзает.

Об этом ты не скажешь никому -
Ты, видимо, из тех, кто по-простому,
Любовь отдав кому-то одному,
Не может подарить её другому.
Ксения Забкова

Таинственный образ мелькнул мне в толпе,
Он был обращён своим взором ко мне.
Он взглядом нашёл мой, средь прочих других,
Таких же блуждающих взглядов пустых,
И словно невидимой твёрдой рукой
Меня он заставил следить за собой.

И странен и страстен в толпе был тот взгляд,
Как будто он был предо мной виноват,
И жадно хотел что-то всё объяснить
И верно тяжёлую тайну открыть,
Как будто та тайна над ним так довлеет,
Что далее с нею он жить не сумеет.

Я чувствовал взгляд, но не видел лица,
И чей это образ, не знал до конца,
Ни кто не читался в размытых чертах….
Горячий призыв лишь в далёких глазах.
И тонкая нить, что не зрима другим,
Связала нас вместе мгновеньем своим.

А взгляд умолял, он просил объясниться,
Он тайной своею хотел поделиться.
Он страстен был так, что ожёг мою душу,
Как солнечный луч, предрассветную стужу.
Он ждал, что откликнусь, к нему я приду,
Как будто тем самым вдруг что изменю.

Я медлил, не зная как здесь поступить.
А взгляд стало в море людей уносить.
И действовать надо, но холод тревоги
Мне сковывал сердце, мне сковывал ноги,
И чувству боязни своей уступая,
Я взгляд опустил, нашу связь прерывая.

Мгновение длилась лишь слабость моя.
И вот упрекая уже в том себя
Я поднял глаза. В человеческом море
Хотелось опять мне в таинственном взоре
Почувствовать то, что меня обожгло,
И в сердце неясной тревогой легло.

Но пуст был людской проносящийся вал.
И долго, напрасно я взгляд тот искал.
Холодные люди, пустые тревоги,
Текли предо мной по бескрайней дороге.
Я был всем чужой. Лишь один в мире знал,
Как много сегодня я здесь потерял.

Раскрывает душу скрипка перед слушателем тонким –
То журчит волною зыбкой, то – что колокольчик звонкий!
То косой – как в травах росных – просвистит по струнам крайним,
То мольбой и просьбой слёзной сердце жалостное ранит.

Со стихающим стаккато табуном в поля ускачет.
То обманутой девчонкой в горестном зайдётся плаче!
Призадуматься заставит под глубокие регистры.
То, в ребяческой забаве, брызнет смехом серебристым.

А влюбившись ненароком, запоёт в надежде ложной.
Иль вдовою одинокой застенает безнадёжно.
То далёко, то вдруг рядом зверем раненым завоет,
То, играя тремоландо, смутным трепетом накроет.

А бывает, скрипка манит разом отмести заботы –
Хмелем напоит буянным, вдруг в аллегро бросив ноты!
И понять бывает мукой: враз порвать струну рискуя,
То смычок рисует звуки или... сам под них танцует?!
Алла Приц

Столица дожей одевает
Все блёстки звёздные на бал,
Кипис, смеётся и болтает,
Сверкает пестрый карнавал.

Вот Арлекин под маской черной,
Как жар горит его тряпьё,
Кассандру нотою задорной
Он бьёт, посмешище своё.

Весь белый, словно большеротый
Пингвин над северной скалой,
Пьеро в просвете круглой ноты
Покачивает головой.

Болнский доктор обсуждает
В басах понятный всем вопрос,
Полишинель, сердясь сгибает
Осмушкойнотной длинный нос.

Отталкивая Тривелина,
Сморкающегося трубой,
У Скарамуша Коломбина
Берет с улыбкой веер свой.

Звучит каданс, и скоро, скоро
В толпе проходит домино,
Но в прорези лукавства взора
Прикрыть ресницам не дано.

О тонкая бородка кружев,
Что вздох колышет, легче сна,
Мне, тотчас тайну обнаружив,
Поет арпеджио: - она!

И я узнал влюбленным слухом
Под страшной маскою губу,
Как слива с золотистым пухом,
И мушку чёрную на лбу.

Лю Цзяньцзюнь (Lu Jianjun), современный китайский художник, описывает свое искусство словом «симметризм» суть которого — баланс и равновесие. Устойчивый горизонт и вертикаль, соединяющая небо и землю, обозначают стабильность, универсальность и духовность. Все его творчество базируется на центральной линии симметрии, вдохновляющей его и воплощающей то, к чему он стремится в искусстве

Всё у неё по вишнёвому этим летом,
Губы вишнёвые, платье вишнёвого цвета,
Каждую песню и каждое тихое слово
Ей переводит июнь на язык вишнёвый.
Как талисман, посылаемый кем-то свыше
В гущу событий вплетаются спелые вишни.
Так и живет она, веря вишнёвому чуду,
Выдумав море вишнёвое из ниоткуда,
Если подумать, то есть очевидные плюсы
В жизни вишнёвой и в чае с вишнёвым вкусом.
Ветер вишнёвый в открытые окна дует,
Снятся ночами вишнёвые поцелуи,
Всё, что горит ярким пламенем и окрыляет
Садом живым в этой девушке прорастает,
Видно, привыкли с душой ко всему относиться,
Люди, в которых вишнёвая нежность таится.
Алеся Синеглазая

Фёдор Иванович Тютчев