Как я уже писал здесь, тема угасания и воскресения Духа в «Corona astralis» во многом совпадает с лекцией Волошина «Пути Эроса», созданной двумя годами ранее: эволюция в теле человека проявляется разделением полов и привязанностью к удовольствиям материального мира. Дух растворяется в материи, но затем она, преображенная духом, начинает свое восхождение к божественному. Этапами этого пути для человека является переведение сексуальной энергии в силу творчества: искусства, науки. «Надо уметь владеть своим полом, но не уничтожать его. Художник должен быть воздержанным, чтобы суметь перевести эту силу в искусство». Дальнейший путь — это преображение земной любви в любовь к Богу, добровольный отказ от индивидуальности, принесение в жертву своей личности, которая умирает и вновь воскресает в духе. Для Волошина таким примером является Христос.
Так маг примиряет в себе земное и небесное: всю мощь и роскошь осязаемого мира, «цветение плоти и вещества во всех его формах и ликах» он ощущает пронизанными духом. В конце жизни Волошин делает в дневнике запись о том, что необходимо преодолеть автоматизм в низших областях жизни: «На все и во всех случаях (самых обыденных) нужно находить свой (трагический) ответ. Ответ всем существом. Судьбой. Не словами, а ставя на карту все существо».



Тому в любви не радость встреч дана,
Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,
Кто в ласках тел не ведал утоленья,
Кто не испил смертельного вина.

Страшится он принять нa рамена
Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,
Не хочет уз и рвет живые звенья,
Которыми связует нас Луна.

Своей тоски — навеки одинокой,
Как зыбь морей пустынной и широкой, —
Он не отдаст. Кто оцет жаждал — тот

И в самый миг последнего страданья
Не мирный путь блаженства изберет,
А темные восторги расставанья.

Максимилиан ВОЛОШИН, «Corona astralis»

А вот эта апостольская тема не многими была понята, как мною, а оценена на моём веку лишь единожды. Ни один из апостолов, наделённых через Него воистину неиссякаемым источником любви, не предпочёл судьбе личное блаженство уважаемого Учителя под уютной смоковой: все они разошлись по миру и разделили судьбу своего Учителя. Знали они после пятидесятицы свою судьбу, ибо снизошёл на них Святый Дух, и поступили они как Он, исполнив ведомое. И не суть важно, что пришло это подвижничество из седых арийских тысячелетий как духовная подпорка и авторитет для молодой религии, ибо подпирающие конечно же знали, какому великому своему отпрыску - русам - будет то учение державной скрепкой для великой империи.
Теперь, через два тысячелетия предстоит соединить древнее с юным, знающее с жаждущим, и снова уходят в звёздный Путь, "порвав живые звенья", те, кому это начертано судьбой, той судьбой, к которой готовили их ещё до явления на эту чудную землю. Уходят в разлуку для новой встречи. Плачут внутренней слезой, исходят немым криком, как некогда Он, ослабевший на миг в Гефсиманском саду, о! не сейчас, не сегодня... Но, одолев себя вновь и вновь уходят к неведомым пределам для будущей жизни мира. Вспомните о них...
"Тёмные восторги расставанья..."

ОТРЕЧЕНЬЕ

Как долго о прошлом я плакал,
Как страстно грядущего ждал,
И Голос - угрюмый оракул -
"Довольно!" сегодня сказал.

"Довольно! надежды и чувства
Отныне былым назови,
Приветствуй лишь грезы искусства,
Ищи только вечной любви.

Ты счастием назвал волненье,
Молил у страданий венца,
Но вот он, твой путь, - отреченье,
И знай: этот путь - без конца!"

Валерий БРЮСОВ

Литературная деятельность Брюсова поражает своей многогранностью: её коснулся я здесь, предвосхищая замысел крупной работы об этом идейном вдохновителе русского символизма и всего лучшего из "серебряного века", что от него отпочковалось. Автор повестей и романов, драматург, переводчик, теоретик искусства, историк литературы и литературный критик, исследователь стиха, журналист, редактор, педагог, организатор литературной жизни в сознании современников и последующих поколений был и остался прежде всего поэтом. Впрочем, в великой троице "серебряных" знаток французской поэзии и теоретик живописи импрессионистов, сам прекрасный живописец и глубокий философ Волошин так и остался для большинства поэтом, как и переводчик и авантюрист, полиглот и критик Бальмонт.
Меня всегда волновала арийская тема у Брюсова, хоть тут он гениально пророчески коснулся больше образа прародины, за знаниями которой еще при его жизни открыли охоту великие властолюбцы мира сего.
Читая его стихи, постоянно натыкаешься на упорно повторяющийся из сборника в сборник, из года в год арийский мотив - образ пути, путника, скитаний по бездорожью или неустанного движения вперед, трудного восхождения. Отречение или жертва для ария и есть путь к совершенству. Вчитайтесь в каждую строку одной из ипостасей пророчества мудреца, а ведь ему не было ещё 45 лет!

Мы путники ночи беззвездной,
Искатели смутного рая.

Молодой Волошин не раз называл себя «зеркалом» или «губкой». Он жадно впитывал достижения культуры, много учился, был знаком со многими духовными деятелями своей эпохи, исследовал различные эзотерические учения. В такой восприимчивости, в стремлении всё и всех понять таится опасность потерять себя. Однако, обладая удивительной независимостью и непредвзятостью мышления, киммерийский волхв никогда не становился слепым адептом какого-либо учения, а усваивал чужие теории творчески, беря из них близкое себе, переосмысливая и применяя практически.
«Я думал, что я всегда ведь тоже ждал великого учителя, но он никогда не приходил, и я видел, что я должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня».
Многие мистики всерьёз считали его Посвященным высокой ступени эзотерических учений. Правда ли это? Для меня - несомненно. Нно оставим это, чтобы вернуться: нам остались свидетельства о прекрасной судьбе его, запечатленные на бумаге.
Закончим же путешествие, начатое здесь: магистрал ждёт нас.






А темные восторги расставанья,
А пепел грез и боль свиданий — нам.
Нам не ступать по синим лунным льнам,
Нам не хранить стыдливого молчанья.

Мы шепчем всем ненужные признанья,
От милых рук бежим к обманным снам,
Не видим лиц и верим именам,
Томясь в путях напрасного скитанья.

Со всех сторон из мглы глядят на нас
Зрачки чужих, всегда враждебных глаз,
Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,

Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы,
В себе несем свое изгнанье мы —
В мирах любви неверные кометы!

Максимилиан ВОЛОШИН, «Corona astralis»

Вот и последний, 14-й сонет "Венка". Мы прошли с вами Путь, начертаный с помощью пятнадцати сонетов: конечная строка первого здесь явленного, является начальной строкой следующего. Последняя строка последнего сонета является первой строкой первого: воистину грандиозный замысел. Но это с 1-го до 14-го, вот этого. А 15-й где? Вновь возвращаемся в тот миг, с котогого начался этот изнурительный, но и воистину феерический Путь наш с Великим Посвящённым.
Всё знание тысячелетий о любви разбросано в этой жемчужине, тот же Шекспир с его сотней разномастных фантазий меркнет перед цельным величием и монументальностью этой поистине космической цепочки эманаций любви.
Вот так случается у Волошина, таков нынче его венок: от орфических мистерий и воистину космических протуберанцев восторга любви к миру, до сомнения в сущесвовании этой любви, сомнения, похожего на восторженную манифестацию больше любого отрицания: есть она - безусловно есть, волшебная и загадочная эта субстанция по имени любовь! О! Как ждал я срока снова к нему вернуться, к этому венку, и вместе с вами ворваться в иные миры, промысленные Волошиным...
Закрученный во вселенскую спираль страстей и проведённый через всю историю падения, осмысления и возрождения духа, этот венок, как и всё иное у этого киммерийского мудреца - бесконечность...
Пройдя долгий путь постижения любви в этом мире, остановились мы вдруг перед сфинксом последней тайны - 15-го сонета. Магистрал, как я уже упоминал, и пишется первым. Невидим он нам, но может быть увиден. Есть соображения?

КОВЫЛЬ

И. А. Бунину

Точно призрак умирающий,
На степи ковыль качается,
Смотрит месяц догорающий,
Белой тучкой омрачается.

И блуждают тени смутные
По пространству неоглядному,
И, непрочные, минутные,
Что-то шепчут ветру жадному.

И мерцание мелькнувшее
Исчезает за туманами,
Утонувшее минувшее
Возникает над курганами.

Месяц меркнет, омрачается,
Догорающий и тающий,
И, дрожа, ковыль качается,
Точно призрак умирающий.

Константин БАЛЬМОНТ

Есть у Бунина среди его шедевров-миньонов шедевров прекрасная вещица "Осыпаются астры в садах", коротенькая и незамысловатая миниатюрка, как и всё у него, за исключением, быть может, "Степи", да "Господина из Сан-Франциско". Не она ли навеяла Бальмонту настрой так вот описать буйную и необъятную степь почти пастельными тонами?
Сам в юности житель степей, я сразу подметил эту приглушенность и камерность там, где душа трепещет и рвётся соединиться с безумием запахов и магической пронзительностью звуков: то сплюшка заведёт свою канитель, то филин в перелеске заухает на жуть полёвкам, а то и заяц завизжит, заверещит, приняв собрата за лукавую огнехвостую. А то налетит из тумана дикий конский топот с гиканьями и разбойными посвистами пацанвы, летящей призраками в ночное. Налетит, да и затихнет за дальней балкой со ставком. Нет в степи ни слюдяной тиши лесного озера, ни загадки лунной ночи над притихшим Доном-батюшкой: с своим серебряным свечением ковыля в лунном свете открыта она всем семи ветрам... и мысли твоей, подхваченной духмяными токами воздуха.
А любовь в такой степи... Однако, полно: про серебряный ковыль на ветру рассказывает "серебряный" поэт. Наслаждайтесь...

Белый лебедь

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою - глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

Над тобой -Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

Константин БАЛЬМОНТ

После испытаного здесь напряжения первых дней погружения в Гиперборею, что относилось, конечно более к царевнам, мы , наконец, втянулись в неповторимый ритм жизна Гипербореи. За первые четыре дня подъёма нашего по милушке Афанасии случились два события: первая пещера и баня. Кроме того был первый в моей жизни хариус, пойманный собственной рукой во время перекуса на редком для Афанасии плёсе, когда решили к берегу не приставать. Благо травник в термосе заваривали для таких случаев: при сплаве по большим рекам плёсы среди болот по десяткам километров, когда негде пристать – не редкость. Здесь иное: тихая вода была коротка, но уж больно чистое случилось место. Так и веяло благостью тысячелетий от покрытого сосновым бором откоса крутой горы. Речка тихо млела в тени нависшего уступом кряжа, да ещё радовала глаз семья лебедей – совсем ещё желторотые птенцы и их родители.
– Какие милые пушистики! – Натка восторженно всплеснула руками и чуть не выбила кружку из руки Николы, – ну так бы и расцеловала.
Между тем мама-лебедь учила детишек нырять, а папа тут же ловил малька, кося глазом в сторону лодок, катамараном дрейфующих по плёсу.
Озорство буйной, только что полученной силы разума, вдруг охватило меня неведомым ранее восторгом Творца кудес! Я строго сдвинул брови. Нос уткнул в верхнюю губу, а нижнюю дудой выпятил вперёд и вверх наподобие клюва, горлом издал утробный клёкот…и исчез. Вместо юного волхва перед птенцами был сам двойник папаши-лебедя: вытянутая вперёд шея над отведёнными назад плечами-крыльями, хитро скошенная вбок голова с одиноко смотрящим подозрительным глазом. Сходство было поразительное: принц Лоэнгрин в образе лебедя. Я ещё раз издал клёкот, малыши замерли. И... под негодующий гогот матери порскнули прямо к лодкам. Настоящий папа-лебедь лишь глянул на шалунов и резвящегося принца… и нырнул за очередной рыбкой. Увидев реакцию главы, успокоилась и мать.
У лодок малыши засомневались, но я издал губами шипение и погрузил голову в воду. А когда голова вновь оказалась над водой, между губ трепетал хвостик рыбки! Всё, это была последняя капля! Мгновение, и самый шустрый уже тянул хвостик к себе, а я шутливо сопротивлялся: дразнил. Потом я кормил других осмелевших малышей с губ наподобие того, как кормил в детстве сизарей. Влах с другого борта таскал для царевен сачком малька, а те кормили им стайку – тоже с губ. Никола в сторонке жужжал камерой, и всем было, ну прелесть, как хорошо! Перекус затянулся, детвора вскоре уплыла на призывный клич матери, а девы всё не могли уняться, ахали и сюсюкали. Под эти ахи и охи я закинул мелкую блесну на щурёнка или окушка – в вечерний приварок к пакетному супу, как делали, и успешно, ещё на Ловозере. А вынул приличного хариуса, которого здесь просто быть было не должно: его место в стремнине и на порогах, а не на плёсе, пусть и не стоячем. Поскольку я только собирался половить эту волшебную северную форель при удобном случае, то воспринял происшедшее как маленькое чудо, а забавы с царскими птенцами - естественными и приятными. Девочки думали иначе, своего Лоэнгрина обожали, что не мешало иметь свою точку зрения: лебеди – вот чудо, а какой-то там «карась» – блажь. Впрочем божественную скоросолку из хариуса, натёртого солью и полежавшего четверть часа, – юные лебединые девы, сиречь будущие Валькирии, ели явно с удовольствием. Вдруг Ната умолкла на полуслове и подняла руку с браслетом. Глаза у змейки пульсировали багрянцем…

Этот дивный душистый горошек...

 

Прост и ласков, как помыслы крошек,
У колонок веранды и тумб
Распускался душистый горошек
На взлелеянной пажити клумб.

И нечаянно или нарочно,
Но влюбился он в мрамор немой,
Точно был очарован он, точно
Одурачен любовью самой!

Но напрасно с зарей розовел он,
Обвивая бесчувственный стан:
Не для счастия камень был сделан,
И любить не умел истукан.

Наступали осенние стужи,
Угасал ароматный горох;
И смотрелся в зеркальные лужи
Грубый мрамор, закутанный в мох.

- Мох идет мне,- подумал он важно:
Но зачем я цветами обвит? -
Услыхал это вихрь и отважно
Порешил изменить его вид.

Взял он в свиту песчинки с дорожек
И шутливо на старца напал,-
И опал разноцветный горошек,
Алым снегом мечтаний опал!..

Игорь-Северянин

1909
 

Читать далее...

ЧИСЛА

Не только в жизни богов и демонов
раскрывается могущество числа.
Пифагор

Мечтатели, сибиллы и пророки
Дорогами, запретными для мысли,
Проникли — вне сознания — далеко,
Туда, где светят царственные числа.

Предчувствие разоблачает тайны,
Проводником нелицемерным светит:
Едва откроется намек случайный,
Объемлет нас непересказный трепет.

Вам поклоняюсь, вас желаю, числа!
Свободные, бесплотные, как тени,
Вы радугой связующей повисли
К раздумиям с вершины вдохновенья!

Валерий БРЮСОВ

С детства ворожили мне числа и я вдумчиво внимал их вдохновенным фантазиям. Пифагорова четверица... Целый мир: гармонии, открытые октавы, темперации, пентакли. А ряд Фибоначчи! Помню, как ошалел Валька Гуров, когда мой уродец-прибор (прелесть, лапочка, мутантик, собранный нашими чудными институтскими кулибиными по моей монтажной схеме) выписал на его двухвёрстке данные магнитки в виде спирали Фибоначчи. Я тоже ошалел: эта спираль, как графическая иллюстрация "золотого" сечения, всегда что-то значила, но только Валька знал, что это был эпицентр алмазной трубки, первой в мире европейской алмазной трубки будущего Ломоносовского месторождения.
Когда старый черкес, побратим отца по Сталинграду, сказал, что по числам у меня выходит очень сильная и звонкая фамилия, я только задохнулся от желания доказать это сейчас, немедленно. Видно увидал мудрый шапсуг что-то в моих глазах, потому что следующие его слова понял только я. "У Пифагора была сложная жизнь, но не торопливая: потому и успел всё". Наворожил мне аксакал, нарочил...
Интересно, какой черкес ворожил Брюсову?

 

 

Написано: shaman

 

 

Мне бы тихо прикоснуться и развеять грусть ветрами, золотистой ниткой солнца вышивая радость глаз... А давай, я нарисую, как вдвоём взмахнём крылами, и забудем мир осенний на мгновение тотчас...   А давай, пройдёмся вальсом по редеющим аллеям, превращая ворох листьев в разноцветный карнавал, пусть взлетают мотыльками, чтобы ярче и теплее, пульс, притихший где-то в сердце, огоньком затрепетал...   Пусть взлетают вместе с нами невесомо паутинки, нанизав рассветный жемчуг на прозрачную струну, пусть звенят тихонько с неба серебристые дождинки, я ловить губами капли, как дошкольница начну...   Зазвенят тихонько ноты пробудившегося смеха, разлетится стаей птичек к горизонту грусть-печаль, а давай, я нарисую, для тебя корзинку с верхом самых ласковых улыбок и в фарфоре тонком чай?..       © Copyright: Марина Авс, 2010 Свидетельство о публикации №1100922154

 

Сегодня Осень в дверь мне позвонила... Стояла на ступеньках и ждала... Я обомлела, когда я Ей открыла, Такой она волшебною была!

Читать далее...

Я дух механики. Я вещества
Во тьме блюду слепые равновесья,
Я полюс сфер — небес и поднебесья,
Я гений числ. Я счётчик. Я глава.

Мне важны формулы, а не слова.
Я всюду и нигде. Но кликни — здесь я!
В сердцах машин клокочет злоба бесья.
Я князь земли! Мне знаки и права!

Я слуг свобод. Создатель педагогик.
Я — инженер, теолог, физик, логик.
Я призрак истин сплавил в стройный бред.

Я в соке конопли. Я в зёрнах мака.
Я тот, кто кинул шарики планет
В огромную рулетку Зодиака!

Максимилиан ВОЛОШИН, "Два демона"

Профессор Арсеньев пил чай. Из чудной чашки китайского фарфора. Чайник тоже соответствовал. Но главное – это был чай. В каждый сезон сбора чая в Краснодарском крае Юрий Андреевич брал билет до Лазаревской и обратно и на три дня отправлялся к морю…собирать чай. Самый северный, о чём знали почти все, и самый лучший, о чём догадывались немногие. Как и абхазский табак. Заходясь в ритуальном восторге от достоинств продукции «Филипп Морис», юные недоумки и «золотая молодежь» понятия не имели, что все достоинства (если к табаку вообще применимо это понятие) фирменного курева – ничто без «Золотого руна» как обязательной ароматизирующей добавки. А «Три слона» – солома, если не добавить краснодарского чая. Впрочем, чай, кофе, табак и вино, с особым усердием насаждаемые Петром, на века развели русских царей с лучшими представителями древних родов. Чага, травы, варенья и мёд, в том числе хмельной – чего же боле! Тем не менее Юрий Андреевич ежегодно высаживался в Лазаревской, и шел к Волконке, селу у верхнего края Волконского ущелья. Село и ущелье, да ещё школа в селе, были названы так в честь кузины погубленного в Нерчинске масонами князя. Отправленной за нежелание отречься от брата на Кавказ. Это сейчас здесь курорт, а в те времена – место ссылки. В Сибири жёны декабристов открывали школы и больницы. Сёстры на Кавказе поступали так же. Так и княжна не случайно обосновалась здесь, а не в приморском посёлке, где покоритель Антарктиды Лазарев ещё раз прославил своё имя во время турецкой кампании. Лазарев мудро решил, что баталии надо вести в водах турок, а сюда их просто не пускать. Кто знает характер побережья Чёрного моря, поймет: всего четыре крепости от Адлера до Туапсе лишили союзников турок подвоза оружия и припасов, а экспедиционный корпус Ермолова довершил начатое почётным гражданином Владимира предприятие. Княжна же выбрала местом жительства маленький казачий хутор в горах, построила здесь школу, а в нижнем конце ущелья, у древних дольменов – больничку, в которой лечила страждущих со всей Руси, Малороссии и даже балканских славян. Под ногами была серная грязь и радоновые источники, а над головой – сакральное для славян, и только для них, небо. Горцам ни грязи, ни воды не помогали. А вот славяне лечили здесь радикулиты и полиартриты, даже церебральные расстройства, выгоняли соли и камни из почек и иных мест! Профессор собирал здесь, чуть повыше, самый северный в мире чай, как научили его казаки. Казаки завезли чай сюда и далее по Дону и Кубани много ранее Петра. Вместе с жёнами-татарками, как звали они кавказские и левантийские племена. И ритуалом пития сего напитка в полдень, сохранившимся до сих пор. Казачья сиеста.
Собрав чай, профессор сутки «вялил» его и купался в море. А в понедельник уже сидел в кабинете и заполнял убористыми крючками формул ученические тетради. Он отдавал предпочтение тетрадям в клеточку в дюжину листов всем другим «носителям» своих мыслей. Вот и сейчас он пил чай, а правее вазочки с мёдом лежала на треть заполненная открытая тетрадка, в которую он поглядывал время от времени. По его лицу бродили тени. Удовольствие от процесса чаепития и раздражение от выкладок в тетради.
– Бред, – раздражение пересилило и профессор потянулся к тетрадке.
– Опять основное решение лежит в мнимой части, а побочное скорее всего – обертон. Мнимое…А фильтры у аспирантов летят вполне материальные, – он усмехнулся собственному каламбуру, – где же эта неуловимая гармоника?! Профессор отошёл к окну и стал тупо разглядывать морозный узор на стекле, в котором чудилась та же загадка.
– Ну, всё, кажется я подхватил вирус навязчивой идеи!
Объяснимся: третий месяц Юрий Андреевич, завкафедры прикладной математики мучился в поисках гармоники, услышанной им при исполнении секстетом «Гиперборея» простенькой с виду песенки, да ещё собственного сочинения. Ряды Фурье и развёртки звукоряда на осциллографе приводили к одному. Попытки обеспечить абсолютную сходимость путём модулирования и в интегральной, и в тригонометрической форме загоняли область решений в мнимую часть, точки сингулярности просто не разрешались, а на осциллографе то и дело появлялись разрывы. Складывали амплитуды и частоты периодик – значит сама результирующая тоже должна быть, пусть и сложной, но гармоникой с кучей локальностей. Но не разрывов – откуда разрывы?! И ведь месяц назад устроил этот стервец мне головоломку после конкурса песни: чуть ведь я не рехнулся, моделируя их распев. А он как-то увёл в сторону с этим гармоническим анализом. Я-то дурень порадовался: ряды Фурье, что у меня второкурсникам не даются, эти "детишки" в две недели расщёлкали. А он, выходит, уже тогда всё это предвидел, знал и вот - нате вам!
Профессор снова взял чашку и, отхлёбывая остывший чай, попробовал зайти с другой стороны. Можно ли найти косвенные проявления этого фантома? Безусловно – явления массовых психозов и летящие фильтры. Что их объединяет? Хороший вопрос, горячий – так что?!
– Резонанс астральный.
Профессор стремительно обернулся и чуть не выронил драгоценную чашку. У стола, чуть склонив голову к его изыскам и при этом пытаясь изобразить учтивый поклон в его сторону, стоял некто в тяжёлом, до пят, плаще, подбитом серебристым мехом. Шляпа с перьями и крупным камнем. Ну, тот самый... Забранная в перчатку рука округлым движением указывает на тетрадь. Ряженый, шут,…если бы не эти пронзительные глаза, в которых плещется вечность.
– Пифагор Гипербореец с помощью своей «четверицы», цифровой гармонии арийского Космоса, нашёл основные музыкальные интервалы: квинту, кварту и октаву. И создал свой открытый строй, где 12-я квинта не равна исходному звуку, а фа-диез выше соль-бемоль. Разрыв: вот он – разрыв в логике Аристотеля! Музыка сфер, астральный резонанс. Там, у Господа, всё гладко. Ни тебе разрывов, ни мнимостей.. Музыка сфер, двойной кватернион, астральный резонанс, милейший профессор! Мальчик его вам сыграл. Что ж ещё-то?!
И пока профессор прикидывал, потребовать ли объяснений столь внезапного и необъяснимого прохождения сквозь запертую дверь, или просто выставить наглеца, незнакомец с любопытством осматривал диковинный кабинет Арсеньева, причём весь вид его говорил: предстоит разговор.

 

Осенний ветер заиграл на саксофоне Немного грустный мой любимый блюз Сверкает саксофон в его ладонях, Я замираю… Я спугнуть боюсь…   Маэстро ветер, чуть глаза прищурив, Самозабвенно партию ведет. От вдохновенья брови он нахмурил… И листья в такт заводят хоровод.   Он их бросает вверх И затихает… Листва парит послушна и легка… Мелодия плывет, А сердце тает И не находит нужные слова…   И мне так хочется в зеленом легком платье На цыпочках тихонько танцевать, И ощущать, какое это счастье Осенней легкой музыке внимать…   И подставлять лицо дождинкам-нотам Ловить губами капель терпкий вкус И как листва легко парить в полете… Люблю, когда играет ветер блюз…   Наталия Весенняя.

 

На дно миров пловцом спустился я —
Мятежный дух, ослушник высшей воли.
Луч радости на семицветность боли
Во мне разложен влагой бытия.

Во мне звучит всех духов лития,
Но семь цветов разъяты в каждой доле
Одной симфонии. Не оттого ли
Отливами горю я, как змея?

Я свят грехом. Я смертью жив. В темнице
Свободен я. Бессилием — могуч.
Лишённый крыл, в паренье равен птице.

Клюй, коршун, печень! Бей, кровавый ключ!
Весь хор светил — един в моей цевнице,
Как в радуге — един распятый луч.

Максимилиан ВОЛОШИН, «Два демона»

Это потрясающее творение - вторая часть вчерашнего сонетного зачина цикла "Облики", содержащегося в авторской рукописи книги "Selva Oscura", которая включала в себя стихи, написанные в 1910-915 годах. Грандиозное полотно "Тёмного леса", являющего галактическую картину мира, божественного откровения творчества человеческой личности в нём, можно сопоставить разве что со всей великой "трилогией вочеловечения", где центральное место несомненно уготовано венку "Corona astralis". Весь грандиозный пласт от "Лунарий" и до цикла "Облики", представляющего собой III-ий раздел так и не вышедшей в свет "Selva Oscura", буквально измучил меня желанием "всё видеть, всё понять". Всего же по замыслу автора она содержала шесть разделов.
"Облики" после уже приведённых сонетных зачинов, далее читается как своеобразная портретная галерея его киммерийских гостей. Однако далеко не все "модели" побывали у Волошина в Крыму, не все "портреты" вообще являются портретами… Однако, что же представляют собой "Облики", если не картинную галерею? Об этом мы поговорим чуть позже, закончив обзор неизданной книги. Там есть и представленный мною здесь портрет Бальмонта, и ещё один его же портрет - целая галерея! Я наберусь сил и после обещанного венка "Золотой обруч" Бальмонта и "Кормчие звёзды" Вяч.Иванова вернусь к самому своему долго вынашиваемому замыслу - "Облику", а пока будем считать, что мы с ним познакомились и уже сонетный зачин говорит, что нас ждёт уникальное по масштабу и охвату всего "облика" Вселенной эпическое полотно, ничего равного в литературе и поэзии всех времён не имевшее и перед которым бледнеют замыслы любого размаха и в любом виде искусства! Это говорю я, проживший среди этих творений титана долгие сорок с лишним лет...

А вот ещё бывало и такое..

Придут к нему опять люди и давай спрашивать..
- Почему осенью листья на деревьях меняют цвет?
То красными бывают, то жёлтыми, то темнеют..
А потом и вовсе на землю все опадают..

Улыбнётся Простой Человек им в ответ и молвит..
- Хотят листочки, что бы мы их запомнили !!
А то всё лето они привычно зеленеют на ветках,
да только никто их особо и не рассматривает, не любит..

- А когда убедятся они, что все увидели их красоту и разнообразие,
полюбили их яркие краски, решают, что пора и опадать..
До следующего года, до следующей весны..

- Мудрость, мудрость!, - закричат тогда люди и пойдут
остальным про услышанное рассказать..

А он проворчит уже только себе..
- Какая же это мудрость..
Просто все хотят быть кем-то любимы..


(продолжение следует.. )

[Сказка пишется с продолжением, начало легко найти по тегу "сказка",
если понравится - цитируйте, нажимайте кнопочку "Нравится" внизу.. ]

Я вошла в твою жизнь осенью, Постучалась дождем в окно. Мне под ноги легли россыпью Ласка, нежность, твое тепло.   За окном пляшут капли дождика, Вальс осенний звучит давно. Я любуюсь картиной художника Он любовь вдохнул в полотно.   Облака нарядились в серое. Сад на плечи накинул шаль. Нам махнуло рукой лето теплое. Журавли улетают жаль...   Я вошла в твою жизнь осенью И осталась в ней навсегда. Я девчонка твоя с проседью. Хлещет дождь за окном-ерунда!   Наша осень покрыта золотом. Уходя возвращалась вновь. Не пугала судьба нас холодом, Согревала все годы ЛЮБОВЬ!   Я вошла в твою жизнь осенью...     © Copyright: Зарема Макиева Свидетельство о публикации №11009163258

 

Есть у русской осени, как у русской женщины Три чудесных возраста, данные судьбой. Как любая женщина, осень переменчива, То сулит нам радости, то грозит бедой. К нам приходит девочкой озорной, беспечною, Детской бесшабашностью всех вокруг дразня. И танцует весело танцы бесконечные, А в глазах, как в зеркале, отблески огня. В октябре невестою, девушкою ласковой, Поглядит задумчиво, словно в забытьи. В царство Берендеево позовёт за сказками, И забудешь с нею ты горести свои. Осень на прощание станет зрелой женщиной, Милою, усталою женщиной простой, С ветерком кокетливой, с солнышком застенчивой. С дождиками плачущей вдовьею слезой. Как у русской осени, есть у русской женщины Три чудесных возраста , данные судьбой. Как и осень женщина часто переменчива, Но всегда загадочна, и всегда с тобой... .... Марина Бралгина....

 

Впервые серьёзно обратил я на буколистические мотивы в поэзии мага любви после его посвящения Бунину, открывшему для меня поэзию "серебряных", после чего я с Бальмонтом "пропал для Бунина и других моих кумиров того времени на целых два года. Но читал тогда его бессистемно и мимо таких шедевров как "Золотой обруч" пролетел на восторженной волне открытий, почти не остановившись. И лишь вернувшись в творчестве "серебряных" к уникальным сонетам "серебряных" и знаменитого письма Батюшковы здесь, я неконец опомнился. Да что же это я?! Ладно Брюсов, признавая гениальность Бальмонта и помогая ему в сложнейшем издательском деле, но одновременно завидуя так чисто, как могут только гении, огорчённо писал в 1910-м году, что Бальмонт исписался и в 1920 году "не заметил" этого вот шедевра, вторили Брюсову Цветая и ни к селу, ни в Красную армию, напиливший на себя тогу академика Мандельштам. Но я-то, я!!!... Зато каковой была эта новая встреча, которую я прятал от вас более 2-х лет. И дотягивая до арийскокого 15-лети летия мальчиков, только после которого нормальный мужик может уйти по своим делам, опекая мальчиков духовно, что я и сделал отправившись на Нижегородчину и найдя там пушкинскую Русь...и снова Бальмонта. Больше мы с ним в буколистической теме и поэме осени, не уступающей на мой взгляд Болдинской осени Пушкина, не расставались, а побывав в Болдино перед второй смертью (я даже об этом притчу написал), я всерьёз занялся венком "Золотой обруч", где осень, природа и лебединая песня ведавшего свою судьбу мага слились в потрясающем гимне. О вселенском арийском размахе задумки говорит уже посвящение.

И, восставши, Заратустра
Услыхал, что гром уходит,
Увидал на небе синем
Семицветную дугу, -
Увидал под склоном горным
Нивы, пастбища и дом свой,
Услыхал в древесной чаще
Звонкий голос соловья.

Вникайте в мудрость величайшего из арийских пророков Заратустры, пока я бережно выношу первый венок на ваше обозрение. Он мне очень дорог, этот феерический запев!

Красивы блески царственного злата,
Добытого в горах и руслах рек.
В нем силу солнца понял человек,
В нем страсть, любовь, и бой, и гуд набата.

Чтоб клад достать, утроба тьмы разъята,
Оплот гранита жаждущий рассек.
Подземный Вий, из-под тяжелых век,
Признал и в краткодневном смелом - брата.

Не говори о золоте слегка.
Колдуют долго солнечные чары
По руслам рек и там, где срывны яры.

Власть перстня обручального крепка.
Всесильны желто-алые пожары.
Изыскан огнь осеннего листка.

Константин БАЛЬМОНТ

Как тут не впомнить арийское отношение к золоту-Солнцу, о которых писал я тут слегка, да вы, помнится достали меня и пришлось немножко подраскрыть тайны, ведущие избранных (и только их!) к арийским солнечным технологиям. Знал о них, безусловно, после посещения Гипербореи и Бальмонт: вчитайтесь в иные смыслы меж его восторженных строк. А я эту тему не оставлю, довольно и того, что к Вию явился за золотом для ариев сам Велес.