Действующих лиц в моей повести не было. Была любовь. Она и действовала — лицами.«Повесть о Сонечке»
Нужно писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь. Короче: свои настольные.«Дневник»
....проза Цветаевой — это проза поэта, а значит, ей свойственны законы лирического рода.
Поэтику прозы Цветаевой определяет господство в ней глубоко личной интонации. Ее раскованность, свободная манера, эмоциональность, которые сейчас так прельщают современного читателя, были невиданными, не принимаемыми и не воспринимаемыми современниками поэта, как в кругу читателей, так и в среде критиков. Для М.Цветаевой автобиографическая проза это скорее отступление из действительности в доисторию, в детство. Ведь ее первые опыты обращения к лирической прозе относятся еще к дооктябрьскому периоду, они были оформлены в виде записок, заметок, писем. В то время Цветаева только пробовала себя в этом жанре, но предпочла поэзию.
Лучшая, наиболее значительная проза создана Цветаевой на рубеже ее сорока-сорокапятилетия (1932-1937). Самые первые прозаические произведения ее выросли из дневниковых записей, которые она вела в Москве в годы революции и гражданской войны. Цветаева собиралась издать эти записи, объединив в книгу под названием «Земные приметы». Книга так и не появилась, но начало было именно таким — из дневников. Затем возникли другие темы, манера изменилась, усложнилась, но основа цветаевской прозы осталась той же: сочетание документальности и открытого лиризма, сплав жизненных фактов и размышлений, возникающих как бы наедине с собой, а не перед широким кругом читателей. Глубоко личная интонация преобладает не только в поэзии Цветаевой, но и в автобиографической прозе.
Подводить итоги прожитого было как будто рано, но время «остановиться-оглянуться»— уже наступало. Память все чаще воскрешала ушедшие годы — детство, впечатления юности, ранней молодости…. И желание выписаться становилось необходимостью. «Пишу по неоплатному долгу сердца», — признается Цветаева в одном из своих писем. Погребенная, по ее собственным словам, под «золой эмиграции», обнесенная стеной одиночества, непонимания и непризнания, она потому еще с таким увлечением погружена в «старопименовское — тарусское — трехпрудное», что тем самым создавала для себя самой некий микроклимат, в котором можно было дышать, думать, жить.
Глубинный пафос, основная пружина ее прозаического творчества — в осмыслении, осознании не только судеб замечательных людей, встретившихся на ее жизненном пути, и не просто собственной жизни, но — через то и другое — неких скрытых от поверхностного взгляда основ бытия. Да в этом, можно сказать, вся Цветаева. Для создания прозаических произведений Цветаева использовала все качества, щедро данные ей: память, ум, проницательность, интуицию, безоглядность и замечательный дар слова. Опыт личной судьбы, личная истина в глазах Цветаевой обладают высшей ценностью и достоверностью в них, как считает она, сосредотачивается «простая человеческая правда», и эта правда больше всего способна потрясти читателя. Эту личную правду Цветаева высоко ценит в поэзии и прозе, и стремиться ее дать в собственном творчестве.
Смотрят снова глазами незрячими
Матерь Божья и Спаситель-Младенец.
Пахнет ладаном, маслом и воском.
Церковь тихими полнится плачами.
Тают свечи у юных смиренниц
В кулачке окоченелом и жестком.
Ах, от смерти моей уведи меня,
Ты, чьи руки загорелы и свежи,
Ты, что мимо прошла, раззадоря!
Не в твоем ли отчаянном имени
Ветер всех буревых побережий,
О, Марина, соименница моря!
Парнок София
Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти.«Записные книжки»
