Парк расположен в 120 км от Кигомы на выступающем полуострове и занимает территорию 1 613 км2, его западная граница простирается на 63 км вдоль побережья Танганьики и на 1,6 км вглубь прибрежных вод. Это — горный массив Махале, самая высокая точка которого, пик Кунгве, находится на 2 462 м над уровнем моря. В 1961 году японский приматолог Юнихиро Итани и его коллеги обследовали побережье Танганьики к югу от Кигомы, и в 1965 году японский ученый Тошисада Нишида основал первый исследовательский центр в районе Махале, в Кансване и начал наблюдения за шимпанзе.

В своем манифесте исследователи написали: «Поскольку шимпанзе наиболее близкие родственники человека в животном мире, их изучение определяет для нас место человека в природе. Люди гордятся своей уникальностью и рассматривают другие виды в качестве «животных», которых они могут эксплуатировать в своих интересах. Однако шимпанзе и другие животные так же уникальны и имеют собственное право на выживание. Шимпанзе учат этому, демонстрируя человекоподобные образцы поведения — охоту, использование орудий труда, лекарственных растений, социальной организации и нападение на себе подобных. В академическом смысле изучение шимпанзе должно дать нам ключевые знания, необходимые для реконструирования социальной жизни человека на ранних стадиях развития…»
В 1980 году горный массив Махале был объявлен Национальным парком Танзании. Это — особенный парк. В отличие от других парков Танзании в нем можно передвигаться только пешком, а не на джипе. Парк ориентирован на исследования и консервацию. Для парка характерно смешение западно- и восточноафриканской растительности, здесь уникально сочетаются леса, горы и озеро. Разнообразен и птичий мир. И главное, здесь обитают шимпанзе (Pan troglodytes) — наши ближайшие генетические родственники. В лесистых горах Махале насчитывается от 700 до 1 000 шимпанзе. Наиболее известен исследователям начиная с 1965 года клан Мимикере, или М-группа, насчитывающая примерно 60 особей и в настоящее время возглавляемая альфа-мейлом Фананой.

 

 

Фанана и Масуди, Лубико и Лидия, Калунде и Бонобо — так зовут наших родственников, которых мы впервые навестили в этом году. Мы отправились в «страну зинджей» — Танзанию, очарованные книгой средневекового путешественника, подданного норманнского короля обеих Сицилий Рожера II Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Мухаммеда аш-Шериф ал-Идриси «Развлечения истомленного в странствии по областям». Ал-Идриси писал: «Товары всех стран зинджей — это железо и шкуры зинджских леопардов: эти шкуры очень нежного красного цвета. Вьючных животных у зинджей нет, поэтому они сами занимаются переноской грузов. Они носят свои товары на голове или на спине…» Но не ради нежных красных шкур леопарда мы отправились в путь. Нас привлекала жизнь сокве-мту, так на суахили называются шимпанзе.

 

Зинджи уже давно живут в Объединенной Республике Танзании, на территории которой находится множество национальных парков. И в одном из них, на западе страны, на побережье озера Танганьика, расположился один из самых удаленных и очаровательных парков страны — Национальный парк Махале. После многочасового перелета и безумного автопробега по пыльному бестолковому Дар-Эс-Саламу местный самолетик помчал нас в город Кигома — порт на берегу озера Танганьика. Кигома знаменита тем, что в расположенной неподалеку от нее деревеньке Уджиджи Генри Стэнли в 1871 году нашел больного Ливингстона и задал ему такой вопрос:
«Doctor Livingstone, I presume?» —
«Доктор Ливингстон, я полагаю?». Из этой самой Уджиджи рабов, закованных в деревянные колодки, торговцы «черным деревом» отправляли в долгий путь в Багамойо, на берег океана.

 

Перелетев за 3 с лишним часа через всю страну, в направлении, обратном движению несчастных рабов, самолет сел, вздымая клубы красной пыли. А наутро мы отплыли в неизведанное.

Озеро Танганьика подобно морю, в хорошую погоду можно увидеть на том берегу покрытые дымкой вершины конголезских гор, но они похожи на мираж. Мы плыли пять с половиной часов по теплому голубому бульону с температурой около 30°. По дороге забрали из близлежащей деревни рейнджера с лицом доброго бегемота, с автоматом и огромным мачете за поясом. Нам сказали, что это наша охрана.

И так, наутро мы отправились искать тех, ради кого приехали. Наш рейнджер, поджарый человек, полвека от роду, несся вперед нас, опираясь на незамысловатую тросточку-палочку. Нас предупредили, что бывают случаи, когда туристы уезжают, так и не увидев шимпанзе. Но нам повезло. После утомительного подъема на высоту примерно 700 метров (само озеро находится на высоте 770 метров, то есть над уровнем моря мы поднялись на полторы тысячи метров) мы услышали незабываемые крики.

 

…Они прошли совсем близко — Лидия несла маленького Лубико, поодаль спрыгнул с дерева Бонобо, издалека приближались Фанана и Калунде. Мы начали преследовать эту группу, продираясь сквозь кусты, перешагивая через камни, куски мрамора, одолевая осыпающиеся подъемы, цепляясь за многочисленные лианы, опутывающие лес.

Мы постоянно слышали их крики. И вот Фанана и Калунде расположились неподалеку от нас и замерли. Они сидели спиной к нам, изредка почесываясь и прислушиваясь к лесу. Мы смотрели на шерстистые мускулистые спины и молчали. Вдруг Фанана повернулся к нам лицом (именно лицом!) и принялся нас разглядывать. В его взгляде не было агрессии, только спокойное и весьма умеренное (я бы рискнула назвать его благовоспитанным) любопытство. Вождь обезьян положил подбородок на огромную кисть руки с узловатыми длинными черными пальцами и посмотрел прямо на меня. Я старалась отвести глаза, потому что прямой взгляд для обезьян может означать агрессию. Прошло несколько минут, и лес опять взорвался воплями. Самцы ответили что-то, и Фанана рванулся прямо в нашем направлении. В панике я вскочила, отпрыгнула и вцепилась в проводника. Предводитель шимпанзе пронесся с неправдоподобной быстротой, едва не коснувшись нас, и исчез среди деревьев, как будто не заметив, что на его пути было какое-то препятствие.

 

Мы уже сильно устали, но на предложение проводников последовать за этой группой согласились. Продираясь через кусты (тут пригодились огромные мачете наших проводников), спускаясь и поднимаясь, пролезая под огромными камнями и взбираясь на кручи, мы достигли просвета в лесу. Здесь шумел ручей, стекавший откуда-то сверху по огромным камням, а под скалой сидел молодой шимпанзе, поглощенный своим занятием так, что почти не отреагировал на появление группы людей. Мы стояли прямо у него за спиной, нарушая все правила поведения в парке, максимум в двух метрах. Он сидел под скалой и лизал камень. Наверное, камень был соленый. В какой-то момент «парень» все-таки отскочил, с беспокойством взглянул на нас и… вернулся на свое место. Нализавшись, он понесся вниз.

Нас догнала группа из соседнего лагеря. Обалдевшие от усталости и восторга люди встали рядом с нами, и нам пришлось уступить им свою точку наблюдения, перейдя ручей. В этот момент случилось так, что между двумя группами людей оказался другой, более взрослый самец. Оценив обстановку как угрожающую, он принялся хвататься за близлежащие деревца, с шумом раскачивать их, в довершение же своего «танца» сгреб огромный камень, лежащий в ручье, яростно швырнул его в воду и убежал. Так шимпанзе реагируют, если считают, что их окружают.

В ученых записках Университета Киото можно прочитать, что шимпанзе Махале здороваются, пожимая друг другу руки. Желая привлечь внимание самок, самцы шимпанзе зубами разрывают на части листья, демонстративно шумят при этом или постукивают костяшками пальцев по деревьям. А когда начинается сильный дождь, они принимаются трясти ветки, бить по земле и по стволам деревьев — у исследователей это называется «танец дождя».

Едва опомнившись от «танца войны», мы увидели рядом с ручьем гигантское ветвистое дерево с огромными удлиненными листьями. Без всякого сомнения, мы набрели на Древо жизни, обвешанное шимпанзе, как елочными игрушками. Двое взрослых, самец и самка, высоко в ветвях занимались грумингом (форма поведения млекопитающих, выражающаяся в уходе за мехом другой особи и показывающая комфортность «душевного» состояния. — Прим. ред.). Молодой шимпанзе слез с дерева и поскакал, легкомысленно обегая деревья, куда-то в лес. Наш знакомец «лизун» прилег на нижней ветке, сосредоточенно почесывался в течение 10 минут, а затем расположился в позе, казалось бы, совершенно немыслимой для сна — голова ниже ног. Через некоторое время с вершины дерева слезла степенная мамаша с детенышем — очаровательной малышкой не старше 2 лет. «Лизун» оказался старшим сыном этой мамаши, потому что, подремав некоторое время с выражением счастья на лице, он спустился к матери и они занялись нежнейшим грумингом.

 

Тем временем, не меняя выражения лица, малышка взялась продемонстрировать чудеса эквилибристики, вися попеременно то на руке, то на ноге. Она играла с гигантскими листьями, захватывая их ступнями, ела какие-то ягоды, выплевывала и показывала всем язык, затем залезла к матери на голову, за что не получила даже подзатыльника! Мы смотрели на это воплощение семейного счастья и спокойной размеренной жизни, вокруг летали немыслимые бабочки, Древо жизни купалось в солнечных лучах, наши проводники и гид мирно болтали на своем забавном кисуахили неподалеку от нас. Из лесу вдруг вышел японец в очках и неодобрительно посмотрел на нас. «Исследователь из Университета Киото», — смекнули мы. Он сел чуть поодаль и, поглядывая на скульптурную композицию «Полуденный груминг», принялся записывать что-то в блокноте.

Время словно остановилось, мы готовы были сидеть так хоть весь день. Но период наблюдения за одной группой — по правилам парка — ограничен, и мы отправились в лагерь. Спускаться оказалось еще труднее, чем подниматься. Ноги гудели и запинались о бесчисленные лианы. Часа через полтора мы дошли до лагеря, показавшегося нам домом родным.

Перед сном я думала о том, что в мире осталось всего около 150 000 шимпанзе. Из-за человеческой деятельности и вырубки лесов их количество постоянно уменьшается.

 

Было бы лицемерием упрекать жителей Конго и Либерии в том, что они охотятся на шимпанзе ради мяса. Даже в относительно благополучной Танзании нам рассказывали, что простые люди считают куриные яйца пищей для вазунгу (белых людей) и разводят кур только ради продажи яиц. Сохранение диких животных Африки зависит от благополучия людей. Создавая национальный парк, государство запрещает охоту на животных, которая многие тысячелетия кормила местных жителей, создала традиции и верования, определила внешний облик племен. Охотник не станет заглядывать в мудрые глаза шимпанзе. И мысль о том, что скоро наши родственники могут исчезнуть, беспокоила меня едва ли не больше, чем мысль о том, что когда-нибудь исчезну я.

Наутро, несмотря на ноющие мышцы, мы снова отправились вверх. Опять изнурительный подъем, короткие передышки. И вдруг — они. Группа из четырех шимпанзе, два взрослых самца со знакомыми лицами, возможно, Фанана и Масуди, и самка с подростком, нам не представленные. Некоторое время они перебирали друг другу шерсть, потом самка удалилась. Молодой шимпанзе был единственным, кто обратил на нас хоть какое-то внимание, но это выражалось лишь в том, что он изредка поглядывал на нас, и лицо у него было удивительно печальным и спокойным. Мы опять нарушали правила парка, потому что провели около этой группы больше часа. Когда подросток ушел, осталось двое старших самцов. Один из них что-то искал в шерсти другого, и последний смешно чмокал губами при этом. Мы увидели самый знаменитый жест М-группы — рукопожатие вытянутых вверх рук во время взаимного груминга, этакие рабочий и колхозница.

Не каждый день жизнь шимпанзе складывается гладко. Бывает, что пищи бывает недостаточно, и тогда происходит страшное. Вот как описывают японские исследователи события 1992 года, период правления альфа-мейла Нтолоджи: «Во время совместного кормления группы шимпанзе, которое складывалось не слишком удачно, Калунде, второй по старшинству самец в группе, приблизился к самке Миринде и выхватил у нее из рук полугодовалого малыша. Прижимая младенца к груди, Калунде понесся прочь, а Миринда с криками последовала за ним.

Затем Калунде скрылся в зарослях, где к нему присоединились два других самца — Шике и Лукаджа, — и попытались забрать у него малыша. Лукаджа в конце концов отнял детеныша у Калунде и отдал его альфа-мейлу Нтолоджи. Нтолоджи схватил малыша, встряхнул его и с силой ударил оземь, после чего, держа младенца в зубах, взобрался на дерево. Затем он убил его, укусив прямо в лицо. После этого вместе с другими самцами они съели малыша. «Это поведение представляется очень странным, потому что подобно тому типу каннибализма среди шимпанзе, когда группа совместно поедает трупы других млекопитающих» (из доклада профессора Нишида, 1992 год).

Джейн Гудалл в своей статье «Жизнь и смерть в Гомбе» написала: «Печально, что эти новые детали о природе насилия среди шимпанзе приводят нас к выводу, что наши обезьяньи кузены похожи на людей еще в большей степени, чем нам это представлялось ранее»…

Но ничего этого мы тогда не знали и просто наблюдали за парой друзей, решивших в итоге вздремнуть под сенью ветвей. Так мы и сидели возле двух дремлющих крупных обезьян, и это было удивительное чувство. Во-первых, они не выказывали никакого беспокойства в связи с нашим присутствием, а во-вторых, не боялись и мы. Потом они проснулись, почесали друг другу шерсть, поговорили о чем-то, сообщили что-то лесу. И эти ни на что не похожие, энергичные, начинающиеся с низкого «У! У! У!» и переходящие на визг голоса я вспоминаю до сих пор.

Больше мы их не видели.

В последний день шимпанзе ушли слишком высоко в горы. На ближайшем холме, где мы встречали их в предыдущие дни, их не было. Мы поднялись еще и услышали их голоса так далеко и высоко, что оставили всякие надежды. Было грустно.

Наутро мы уплывали. Напоследок я заглянула в гостевую книгу. Один из посетителей лагеря написал: «Это был рай». Я подумала, что это банально, а потом решила, что в чем-то он прав. Здесь можно почувствовать равнодушную красоту мира, увидеть чужую, непостижимую жизнь и, как ни странно, ощутить себя еще одним видом животных, которым просто больше повезло. Благодаря многолетней программе исследований в парке шимпанзе M-группы позволяют людям подойти на немыслимо близкое расстояние, а не убегают стремительно, как их остальные сородичи. И это похоже на взаимопонимание, на доверие, на рай…

Конечно, Махале — не «чунга-чанга» и не Эдем, и здесь происходит извечный круговорот вещей в контексте поисков пищи. Но мы увидели минуты безмятежности и покоя самых удивительных жителей Махале, которые не придут нас провожать и не вспомнят о нас. А может, вспомнят?




 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Живая планета